Другое 1-ое сентября: вспомни Беслан!
Восемь лет назад — 1 сентября 2004 года — был совершен террористический акт в Беслане. Захват заложников в школе № 1 стал в один ряд с таким событиями, как расстрелы на полигоне в Бутово и недавний взрыв небоскребов-близнецов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года. Как в Осетии сегодня вспоминают эту трагедию, как сейчас живет Беслан? СМОТРЕТЬ ВСЕ ФОТО.Напомним, что 1 сентября 2004 бесланская школа № 1 была захвачена террористами, 1128 детей и взрослых — взяты в заложники. 3 сентября начался штурм, во время которого заложники были освобождены. В результате теракта погибли 333 человека, среди которых 186 детей. Более 800 человек было ранено, обратилось за помощью более 1000 человек. Панихида в Беслане совершается 3 сентября каждого года, в день, когда начался штурм, но для России и остального мира день памяти теракта именно 1 сентября.
Память и памятники
Трагедия закончилась, жизнь продолжается. Родители и родственники погибших до сих пор так и не пришли к единому мнению, как сохранить память о погибших? Кто-то хочет снести спортзал школы №1, в котором держали заложников, с лица земли, кто-то хочет сохранить его навсегда. Кто-то хочет построить православный храм, кто-то не хочет, чтобы он был построен.
Один из родителей поставил в спортзале, где погибло больше всего заложников, поклонный крест, но другой его сломал. Крест поставили вновь — и вновь он был сломан. Сейчас крест установлен уже в третий раз.
Мемориальное кладбище Беслана «Город ангелов»
Жертв трагедии похоронили на городском кладбище Беслана. Часть кладбища с могилами жертв настолько большая, что ее с трудом может охватить взгляд.
Кладбище назвали «Город Ангелов». Могилы сделаны из красного гранита, есть сдвоенные, строенные и счетвренные — в таких хоронили семьи. Были семьи, в которых в те трагические дни погибло пять или шесть человек.
На кладбище установлен памятник жертвам Беслана «Древо скорби», представляющий из себя четырех держащихся за руки матерей, над которыми, как птицы, летят в небо души погибших детей. Под этим памятником похоронены фрагменты тел детей — все, что не опознали, похоронили здесь.
Перед входом на кладбище стоит еще один памятник — погибшим бойцам спецназа ФСБ.
Около школы был питьевой фонтанчик, здесь погибло очень много детей. Когда начался штурм, дети побежали к нему: хотели пить… Его тоже хотят сделать памятником.
Детям три дня не давали пить, и они умирали от жажды. Около кладбища поставлен традиционный армянский глиняный крест, рядом — глиняное изображение фонтана с надписью «Умоляем, дайте воды». На кладбище, к памятникам, к могилам приносят цветы, воду и игрушки. Около ограды у ворот ряды фарфоровых ангелочков – их оставляют родственники погибших детей. А когда приходит время окончания школы, выпускники, одноклассники которых погибли в теракте, приносят ленты на могилы своих друзей.
Протоиерей Александр Салтыков:
- Кладбище производит огромное впечатление – огромная территория, уставленная могилами…
Мне кажется, сегодня стараются замолчать трагедию Беслана. Но делать этого нельзя. Есть силы, которые, вероятно, предполагают, что сохранение памяти о бесланской трагедии помешает им в исполнении своих планов.
Надо сохранить память, во что бы то ни стало. Это долг перед мертвыми и условие выживания нашего народа в будущем. Во-первых, потому что это по-христиански, ведь Церковь учит, что у Бога все живы. И когда мы все воскреснем — и мы, и погибшие — то если мы их сегодня забудем, как мы тогда будем смотреть им в глаза?
Память о Беслане нужно сохранить еще по одной важной причине. Эта трагедия дает представление о том, что было в нашей стране относительно недавно – во время гонений на Церковь в ХХ веке.
Бесланский расстрел — это наш Бухенвальд, это бесланская Катынь, бесланское Бутово. Такие же точно места, как Беслан, есть в России у каждого крупного города, где был расстрельный полигон, где совершали свои зверства коммунисты. Эти полигоны засекречены до сих пор.
И если названия Катыни и Бутово нам известны, то почему не известны сотни других мест, созданных во время сталинских репрессий против русского народа? Кровь мертвых вопиет к Богу.
И самое важное – я уверен, что у бесланской школы должен быть построен храм, чтобы каждый день шла молитва за упокой душ погибших там людей. Прошло уже почти 10 лет с момента трагедии, храма до сих пор нет, там с огромными трудностями заложен только фундамент. Нужна общественная поддержка, нужны деньги, нужна помощь СМИ, но, самое главное, нужна народная молитва.
За многие годы люди стали относиться лучше к Богу и к Церкви
В первые дни и даже годы после трагедии люди относились к представителям Церкви неоднозначно, многие разуверились в Боге, говорили, что у них к Богу много вопросов – как Он мог допустить такую трагедию? Считали, что Он виноват в ней.
Священники объясняли, что Христос не виноват, что Он страдал вместе с детьми, что крест — это символ страданий, и Христос был заложником вместе с ними. Но то, что для христианина очевидно, далеко не так очевидно для родителей, подавленных горем. Сейчас, спустя годы, отношение к Церкви и вере у многих меняется.
«Вот тебе раны твоего Христа»
Во время трагедий напрягаются все силы человека. В школе в Беслане проявились и самые лучшие, и самые худшие качества людей. Кто-то опозорился на века, а кто-то прославился навечно. Здесь дети делились последним, делили конфету на четыре части. И были люди, которые отнимали у детей конфеты.
Происходили чудеса и совершались подвиги исповедания христианской веры. Дети сегодняшнего Главы Северной Осетии Таймураза Мамсурова находились в числе заложников в Беслане. Когда террористы предложили освободить их, он сказал: «Либо всех, либо никого». Невозможно представить, что творилось в сердце отца. Рассказывают, что его сын нашел у себя кольцо, на котором было написано славянскими буквами «Пресвятая Богородица, спаси нас!» Он не понял, что это, подумал, что арабскими буквами написано и сказал боевику: «Это ваше». Тот посмотрел и сказал: «Нет, это ваше, пусть у тебя будет». Мальчик взял это кольцо и потом с ним вышел из горящей школы.
Храм не построен до сих пор. Заложен фундамент, но строительство идет с большим трудом.
Строится крестильная — многие хотят креститься именно здесь. Дети до трагедии просили родителей крестить их. Некоторых успели крестить, некоторых нет. Одна из потерявших детей женщина плакала и говорила, что ее ребенок два года уговаривал: «Мама, покрести меня, мама покрести меня». Не успела.
Людей убивали только за то, что они не хотели снимать нательный крестик. Известен случай, когда к женщине подошел террорист и сказал: «Сними крест». Она была верующая и сказала: «Нет». Он ей прострелил руки, потом ноги и сказал: «Вот тебе язвы твоего Христа». И женщина, и дочь выжили, хоть и были тяжело ранены.
Епископ Ставропольский и Владикавказский Феофан о Бесланской трагедии:
Так Господь судил, что 1 сентября мы производили закладку нового храма в г.Нальчике. Радость, благодатное состояние, солнце и вдруг – как грозовой удар: захвачена бандитами школа! Через 40 минут мы уже были там.
Что мы увидели? Уже тысячи горожан были недалеко от школы. Сумятица. С одной стороны те, кому надо было делать свое дело, — военные, спецслужбы, которые должны сделать все, чтобы освободить детей. Но что было делать с теми, чьи дети оказались в этой школе? И тогда принимаю решение пойти непосредственно к этим людям.
Когда увидели обезумевшие глаза матерей, отцов со скрипящими от бессильной злобы зубами, что-то близкое к клокочущей лаве, могущее принести еще большую беду, стало ясно одно – Церковь должна быть вместе, сейчас, молитвенно и с детьми, и по возможности физически с жертвами. А жертвой вообще-то оказалась вся страна.
Вначале никого и ничего не хотели слушать. Одно слово — «спасите!». Толпа готова была прорваться к школе и неизвестно, что бы произошло дальше. И здесь, очевидно, многое делало слово пастыря. На протяжении двух с лишним суток, когда примерно через каждые полтора часа выходили мы к народу, то вначале были ропот, уныние, затем после продолжительной или непродолжительной беседы люди становились и молились. Кто молился, кто не молился, но наступало какое-то умиротворение.
Но затем случилась эта страшная беда – взрывы и сотни погибших детей.
Почему я говорю о роли Церкви? После трагедии наступает период глубокой депрессии, злобы и отчаяния. Мать, отец, близкие, потерявшие нередко все и вся, самое дорогое – детей. Кто мог их утешить и восполнить их потерю? Ни чиновник со своими заверениями, что сделал все, что мог, ни даже Президент. Здесь должно быть благодатное, растворенное любовью и состраданием слово Церкви не просто через такие же слова утешения, которые все говорят, но растворенные молитвой и, возможно, даже с возложением поста. Мы сразу же по всей епархии объявили непрестанную молитву об убиенных и особенно о родных. Все боялись самой большой трагедии – всплеска ненависти на национальной основе и мести. Но Богу содействующу удалось этого избежать. И тогда я понял: это потому, что мы пошли с духовенством буквально по домам, по храмам служить и утешать, отирать слезы, молиться и вместе плакать. Присутствие Церкви своим благодатным молитвенным стоянием и физическим присутствием вместе с плачущими, умирающими и страждущими – это свидетельство, это тот самарянский долг, когда возложили раненого на осла и раны отерли, и по мере возможности и заплатили.
И вспоминается другое – похороны. Поехали мы со всем духовенством (около 20 человек), с хором семинаристов, и то, что я увидел на кладбище, навсегда разделило для меня время на то, что было до и после Беслана. Для человека, не имеющего веры, можно было представить, что хоронят саму жизнь.
Сначала я попытался идти к могилам христиан. И вдруг, может, кто-нибудь меня осудит, мне стало совершенно ясно, что горе у всех – и у православного, и у мусульманина, и у далекого от веры человека. И мы начали ходить с хором, не разбирая и не спрашивая, от могилы к могиле. Ходили больше, чем полдня. И после нам рассказывали мусульмане: нас, говорят, ничто не могло утешить, черное отчаяние, безнадежность, но когда подходили священники именно к нашей конкретной могиле, то наступала какая-то маленькая волна утешения и просвет, ибо постоянно звучали слова о том, что они мученики, что их страдальческая кончина уготовала иной путь, и о том, что будет встреча в обязательном порядке с ними в мире ином.
Почему я говорю именно об этом? Мы должны своим церковным свидетельством, особенно в минуты таких трагедий (дай Бог, чтобы они больше никогда в нашей стране не повторились) нести слово Божие не только с кафедр, в стенах школ, лицеев, гимназий, университетов, но своей конкретной деятельностью – плача с плачущими и утешая недужных, восполняя молитвой невосполнимое, свидетельствовать истину Православия. И тогда это свидетельство может стать самым лучшим примером, что Православие, учение Христа – это Путь, и Истина, и Жизнь. И в радости, и в глубокой печали. Мы всегда должны об этом помнить, тем более, что наше время, к великому сожалению, слишком жестоко, и наша разобщенность среди православных, нередко даже черствость, бывают отталкивающими. Своим примером, своим жертвенным служением мы должны нести наше православное христианское свидетельство.
Так Господь судил, что 1 сентября мы производили закладку нового храма в г.Нальчике. Радость, благодатное состояние, солнце и вдруг – как грозовой удар: захвачена бандитами школа! Через 40 минут мы уже были там.
Что мы увидели? Уже тысячи горожан были недалеко от школы. Сумятица. С одной стороны те, кому надо было делать свое дело, — военные, спецслужбы, которые должны сделать все, чтобы освободить детей. Но что было делать с теми, чьи дети оказались в этой школе? И тогда принимаю решение пойти непосредственно к этим людям.
Когда увидели обезумевшие глаза матерей, отцов со скрипящими от бессильной злобы зубами, что-то близкое к клокочущей лаве, могущее принести еще большую беду, стало ясно одно – Церковь должна быть вместе, сейчас, молитвенно и с детьми, и по возможности физически с жертвами. А жертвой вообще-то оказалась вся страна.
Вначале никого и ничего не хотели слушать. Одно слово — «спасите!». Толпа готова была прорваться к школе и неизвестно, что бы произошло дальше. И здесь, очевидно, многое делало слово пастыря. На протяжении двух с лишним суток, когда примерно через каждые полтора часа выходили мы к народу, то вначале были ропот, уныние, затем после продолжительной или непродолжительной беседы люди становились и молились. Кто молился, кто не молился, но наступало какое-то умиротворение.
Но затем случилась эта страшная беда – взрывы и сотни погибших детей.
Почему я говорю о роли Церкви? После трагедии наступает период глубокой депрессии, злобы и отчаяния. Мать, отец, близкие, потерявшие нередко все и вся, самое дорогое – детей. Кто мог их утешить и восполнить их потерю? Ни чиновник со своими заверениями, что сделал все, что мог, ни даже Президент. Здесь должно быть благодатное, растворенное любовью и состраданием слово Церкви не просто через такие же слова утешения, которые все говорят, но растворенные молитвой и, возможно, даже с возложением поста. Мы сразу же по всей епархии объявили непрестанную молитву об убиенных и особенно о родных. Все боялись самой большой трагедии – всплеска ненависти на национальной основе и мести. Но Богу содействующу удалось этого избежать. И тогда я понял: это потому, что мы пошли с духовенством буквально по домам, по храмам служить и утешать, отирать слезы, молиться и вместе плакать. Присутствие Церкви своим благодатным молитвенным стоянием и физическим присутствием вместе с плачущими, умирающими и страждущими – это свидетельство, это тот самарянский долг, когда возложили раненого на осла и раны отерли, и по мере возможности и заплатили.
И вспоминается другое – похороны. Поехали мы со всем духовенством (около 20 человек), с хором семинаристов, и то, что я увидел на кладбище, навсегда разделило для меня время на то, что было до и после Беслана. Для человека, не имеющего веры, можно было представить, что хоронят саму жизнь.
Сначала я попытался идти к могилам христиан. И вдруг, может, кто-нибудь меня осудит, мне стало совершенно ясно, что горе у всех – и у православного, и у мусульманина, и у далекого от веры человека. И мы начали ходить с хором, не разбирая и не спрашивая, от могилы к могиле. Ходили больше, чем полдня. И после нам рассказывали мусульмане: нас, говорят, ничто не могло утешить, черное отчаяние, безнадежность, но когда подходили священники именно к нашей конкретной могиле, то наступала какая-то маленькая волна утешения и просвет, ибо постоянно звучали слова о том, что они мученики, что их страдальческая кончина уготовала иной путь, и о том, что будет встреча в обязательном порядке с ними в мире ином.
Почему я говорю именно об этом? Мы должны своим церковным свидетельством, особенно в минуты таких трагедий (дай Бог, чтобы они больше никогда в нашей стране не повторились) нести слово Божие не только с кафедр, в стенах школ, лицеев, гимназий, университетов, но своей конкретной деятельностью – плача с плачущими и утешая недужных, восполняя молитвой невосполнимое, свидетельствовать истину Православия. И тогда это свидетельство может стать самым лучшим примером, что Православие, учение Христа – это Путь, и Истина, и Жизнь. И в радости, и в глубокой печали. Мы всегда должны об этом помнить, тем более, что наше время, к великому сожалению, слишком жестоко, и наша разобщенность среди православных, нередко даже черствость, бывают отталкивающими. Своим примером, своим жертвенным служением мы должны нести наше православное христианское свидетельство.
источник www.pravmir.ru
