СМЕРТЬ. Почему мы ее боимся и как понять ее присутствие в своей жизни?
Что такое смерть? Почему мы ее боимся? Есть даже такая фраза в богословии «умение умирать – это искусство жить». Многое должно отличать христианина от людей, не знающих Бога и без Бога живущих. Но одно из самых коренных отличий - в отношении к вопросу о жизни и смерти. Для человека неверующего - это последняя черта, за которой уже ничего нет. Для христианина - грань, отделяющая время от вечности, жизнь краткую и призрачную от бесконечной и истинной.Если земная жизнь на самом деле так коротка, если она преисполнена скорбей, если нет в ней подлинного счастья, то зачем же дал нам ее любящий, милосердный Господь? Для того, чтобы, познав, как бесмысленна она сама по себе, мы искали смысл своего существования за ее пределами. Для того, чтобы поняли, что она - время покаяния, а не радости и утех, время делания, а не время воздаяния. Для того, чтобы увидели себя в ней путниками, идущими по дороге в вечность, по той дороге, на которой мы должны вызскать и действительно обрести Бога.
Здесь, на земле, решается наша вечная участь. Решается она не Богом, а нами. Господь есть любовь. По любви Своей Он желает спасти каждого из нас. По мудрости Своей знает, как это сделать. От нас зависит принять это спасение или отвергунть его.
О нашем опыте смерти размышляет протоиерей Алексий Уминский.
По-настоящему меня поразила смерть моего друга по институту. Причем это уже было после нашего выпуска. Саша был смешным чудаком-неудачником из обычной, абсолютно советской семьи, в огромных очках, у которого все из рук падало, но был он очень интересным, открытым, по-детски наивным человеком. Все над ним, естественно, смеялись. Он очень переживал свою несуразность, свое несоответствие каким-то своим внутренним представлениям, переживал, что он не нравится девушкам.
И вот он покончил собой. Его нашли зимой недалеко от железнодорожных путей в Мытищах, где он жил.
Вот тогда я почувствовал весь ужас беспроглядной, ничем не кончающейся смерти, безысходной, перед которой непонятно, что делать. Смерти, нагло ворвавшейся в пространство жизни. До сих пор помню чувство беспомощности и ужаса от того, что ничего не сделать.
Прекрасный Сашка был некрещеный, самоубийца. Полная победа смерти.
Я до сих пор об этом вспоминаю как об одном из самых ужасных дней своей жизни. Еще эти страшные дикие поминки, когда нечего сказать, когда все мнутся и понимают, что, в общем, не может быть от этих слов никакого утешения, и единственное, что можно сделать — это как можно сильнее напиться и расползтись по домам, чтобы больше об этом не вспоминать.
Это был настоящий триумф смерти, перед которой все оказались беспомощными: и мать, и друзья, которые несколько лет не виделись друг с другом и вдруг встретились на этих страшных подмосковных похоронах под низким тяжелым небом, на фоне серо-грязной зимы.
Тогда я впервые по-настоящему испытал смерть как непоправимый ужас. Меня до сих пор сопровождает это глубокое чувство пронзительной жалости и бессилия.
- Изобретение советских времен, гражданская панихида — страшная штука.
- Советская смерть — это кошмар. Это ужас. И все эти дикие изобретения людей, вроде поминок в такой ситуации, когда людям нечего сказать, когда все вымучивают из себя какие-то дежурные фразы, когда каждый должен произнести: «Пусть ему что-то будет пухом». Притом в это почти никто не верит. Как не верят и в это: «Он сейчас нас видит, он сейчас с нами, ему там будет хорошо».
Присутствие лжи в момент смерти — это невыносимо… И все советские традиции, связанные со смертью — возрождение такого пещерного архетипа человека: крышку гроба в дом не заносить, табуретки перевернуть, зеркало завесить. Рюмку с водкой поставить рядом.
Советская традиция тут пошла еще дальше, и содержимое рюмки стало выливаться на могилу после погребения. Или кто-то закуривал сигарету, а потом ее вставлял в могилу. А сейчас кладут в гроб мобильный телефон. И если батарейка еще не села, бывает, механически приходит пустая смс-ка, и человек, получивший ее, радуется: «сообщение „оттуда“». В общем, люди напридумывали себе какое-то продолжение жизни, поскольку не могут согласиться со смертью.
- Насколько сегодня ушло из нашей жизни такое понятие, как «память смертная»?
- Память смертная — это особенное чувство. Человек не может помнить о смерти, это неестественно для него. Знать о смерти человек не может, потому что он не имеет этого опыта. По крайней мере, мы понимаем, что такое болезнь, к болезни мы можем готовиться, можем ее лечить.
У нас есть опыт болезни, опыта смерти у нас нет. Это еще связано с тем, что человек не предназначен для смерти, не задуман для нее. Это одно из доказательств, может быть, бессмертия нашей души — то, что мы не можем представить себя мертвыми. Можем, конечно, как-то по-детски говорить: «Как я буду лежать в гробу». Но все равно это будет по-игрушечному для живого человека.
Реально он не может представить себя мертвым, не может описать смерть, описать, как он не будет жить. Для того чтобы понимать, что такое смерть, человеку необыкновенно важно знать, что такое жизнь. Часто есть лишь имитация жизни. Человек во многом имитирует свое бытие и думает, что он живет, что он чувствует, что он каким-то образом устраивает свою жизнь. А на самом деле ровно ничего не происходит, кроме той самой имитации: имитации отношений, мыслей, деятельности, творчества.
Поэтому человек часто не очень понимает, что такое жизнь. Особенно — современный человек. Существо, ходящее на двух ногах и говорящее по-человечески, может быть и не человеком (в том высоком смысле, каким его задумал Бог).
Например, это — высокотехнологическое человекообразное существо, как многие сейчас. Осознание себя в человечестве не происходит. Человек думает, что он любит, а на самом деле он не любит, у него просто такие инстинкты. Человеку кажется, что он становится родителем, а на самом деле он никаким родителем не становится, потому что в данном случае он исполняет некую функцию.
Человеку кажется, что у него есть папа с мамой, а на самом деле никаких папы с мамой у него нет. Если он столкнется со смертью людей, которые были названы его родителями, но по существу они ими так и не стали, то он и смерть их пережить по-настоящему не сможет.
- Это потому, что потеряны связи?
- Потому что потеряны все связи, в том числе, между людьми. Лишь присутствуют связи между существами, которые выглядят как люди, поступают как люди, действуют как люди, одеваются как люди, заключают какие-то союзы, исполняют законы как люди, но внутренняя сущностная острота этих вещей потеряна. Раз она потеряна, значит, потеряна некая настоящая связь с жизнью, с бытийностью.
Прежде всего, потеряна связь со смертью. Потому что жизни почти нет, если она не осмысляется в категориях смерти, и здесь мы говорим о памяти смертной («Помни день последний и вовеки не согрешишь», — учат нас святые отцы или, как говорил преп. Антоний Великий, «Смерть для людей, которые понимают ее, есть бессмертие , а для простецов, не понимающих ее, есть смерть.
И этой смерти не следует бояться, а бояться надо погибели душевной, которая есть неведение Бога. Вот что ужасно для души»)… Просто переворачивается некая страничка и ластиком вымарывается какое-то имя или какой-то человек, который был до этого. Все, был, и его нет. Нет его в тебе, нет в твоем бытии.
Поэтому такие понятия, как «вечная память», «вечный покой» — и все, что связано с вечностью — перестают существовать. Раз нет вечности, значит, нет бытийности, значит, нет вообще ничего.
— Этим можно объяснить равнодушие к больным, умирающим, которое есть в нашем обществе?
— Когда нет этого бытийного смысла, тогда с умирающими вообще никаких проблем. Тогда выходит на главный план то понимание, которое не побоялся озвучить Александр Никонов, председатель Атеистического общества Москвы, писатель.
Это абсолютно правильная, честная — дикая, конечно, но, с точки зрения потери бытийности, абсолютно правильная позиция — если есть те люди, которые скоро умрут, значит, пусть себе умирают. Нежизнеспособных следует просто убивать, чего с ними возиться. Если жизнь — только биология, то тогда нет понятия смерти. В природе нет смерти в том смысле, в котором она есть для человека. Смерть в природе не трагична. Иначе бы получалось, что мы только и питаемся смертью — от куска баранины в борще до сорванного помидора. Но все-таки смерть — это не про помидоры, это про нас…
Биологическая смерть бессмысленна сама по себе, но не трагична. В нас ежесекундно умирают клетки, и ничего. Как и во всей природе — что-то умерло, что-то родилось. Одна травинка засохла, другая — выросла. Но мы же не травинки…
- Но все равно человек боится смерти и пытается защититься от нее ее «незнанием». — Он не знает, что такое жизнь, поэтому и боится смерти. Наша жизнь, даже для нас самих, сверхбиологична. Мы друг друга видим в физиологическом и биологическом смысле и все время скатывается к своему животно-биологическому состоянию. Но жизнь — это Бог.
И мы понимаем, что у нас, кроме биологии, есть еще какие-то моменты, которые вдруг заставляют думать, у нас начинает болеть внутри, и не органы, а что-то неощутимое, мы начинаем страдать. И вот это и есть, собственно говоря, человеческое, называемое чувствами, которые отличаются от рефлексов и инстинктов. Настоящие чувства человек может осмыслять как свою связь с бессмертной Божественной сущностью. Да они и есть проявление бессмертной человеческой души, суть жизни в нас. Ведь жизнь проявляет себя в нас через боль, через страдание, через радость, любовь, счастье, через что угодно, но не через вкусную котлету. Такой жизни не так много.
Человек все время пытается уйти из своей бытийности в некую скорлупу, которая дает ему возможность спокойно биологически существовать. Он наращивает над своим сердцем кожаные одежды, в которые были одеты Адам и Ева после грехопадения, костенеет. Потому что постоянно чувствовать, постоянно жить — тяжело, это требует серьезного напряжения, от которого легко устать.
Отсюда — желание спрятаться, расслабиться: «Хватит меня трогать, дайте мне возможность в трусах и с бутылкой пива посидеть перед сериалом». От жизни, которая требует острого восприятия, чувствования, нередко болезненного, уводят и депрессии. Вот почему сегодня они так распространены.
Люди боятся жить, боятся остаться беззащитными. Но только столкнувшись с жизнью, человек потихонечку начинает учиться понимать, что такое смерть. В этом контексте смерть — это и есть телевизор с бутылкой пива, нечувствие, не жизнь.
Смерть — это не жизнь. А не жизнь у нас повсюду.
Люди встречаются друг с другом после работы, и им нечего друг другу сказать. Человек обращаются к другому с просьбой, и тот не хочет ее слышать — это не жизнь. Дети не слушают, не слышат своих родителей и не хотят этого делать — это не жизнь. Родители кричат на своих детей и хотят их в клочья порвать, если что не так — это не жизнь.
Какой смерти мы можем бояться, если кругом у нас не жизнь? Если жить не научились? За что тогда цепляется человек жадно, когда он боится умереть? Что тогда для него смерть?
Он ощущает ужас и отчаяние, потому что он не знает, что такое жизнь. Он, собственно говоря, боится умереть по одной простой причине — никогда не жил, он не знает, что такое жизнь, поэтому очень боится умереть.
И «память смертная» может быть понята только в контекстах, что такое «не жизнь» и «что такое жизнь». Потому что память смертная учит человека жить, полноценно проживать каждую минуту своей жизни, не выпадать из бытия, не искать возможности спрятаться какую-нибудь в нору, заползти в какое-то пространство, где нет жизни, но где ему хорошо.
У французского писателя Мишеля Турнье есть произведение «Пятница, или Тихоокеанский лимб», в основе которого — сюжет о приключениях Робинзона, где мы встречаем потрясающий образ не-жизни.
Робинзон, который осознает, что ему надо жить и каждый день осмысливать это бытие, вдруг понимает, что жить он не может, а каждый текущий день нужно как-то провести. Тогда он находит болото с теплой жижей, погружается в него и проводит там почти все время, впадая почти в анабиоз.
Потом он все-таки заставляет себя спастись. Примерно то же происходит с человеком, который ищет способа, как бы ему не жить. Для нас вопрос жизни — как не испугаться вырваться из этого уютного, смердящего, такого теплого и такого комфортного болота. Но говорить о смерти, когда нет жизни, абсолютно бесполезно… Со взрослым человеком стоит говорить о смерти только тогда, когда он поймет, что он еще не жил, и решит начать жить.
— А стоит с детьми говорить о смерти?
— Дети очень живы. Они не прячутся от жизни. С ними можно говорить о смерти, исходя из их опыта. Им все легко объяснить. Если, конечно, не случается трагедии, и умирает не птичка или даже какой-то посторонний человек, а кто-то из близких родственников. Тогда здесь нужно говорить в контексте Вечной жизни.
Но и это ребенку понятно, потому что он живет каждую минуту, и способен почувствовать: «Раз я живу каждую минуту, значит, ушедшая бабушка тоже сейчас где-то живет, только в другом месте». Потому что смерти для ребенка, по-настоящему живого, нет. И просто бабушка сейчас умерла и переселилась в новую жизнь.
Всё, ответ получен.
А вот эти поминки, вот эти ужасные вещи с черными платочками, с воем и рыданиями, причем специально заводимыми у гробов — это, конечно, детям показывать нельзя.
— Вой и рыдания как раз бывают на «гражданские панихидах», не в церкви.
— В церкви никто не воет, там, наоборот, люди успокаиваются, потому что Церковь — пространство жизни.
— Смерть как уход страшна для тех, кто живет или не живет (если брать наш разговор в целом)?
— Для всех смерть страшна. Страшно разлучаться с самим собой, а ведь смерть — прежде всего это и есть
— Вы боитесь смерти?— Конечно. Кто же не боится? Я боюсь ее утробно, как ее боится любой человек, как ее боится любое живое существо. Кролик, и тот смерти боится, понимаете. Потому что это — смерть.
— Как вы считаете, бывает достойный уход, недостойный уход?
— Конечно. Христианская смерть — непостыдная и мирная, с полным принятием. А вот когда человек умирает в злобе — это, конечно, очень страшно. Когда человек умирает, никого не простив — это бесконечно страшно. Только от одной мысли ужас берет, что можно умереть без прощения, в злобе.Я не говорю без покаяния, потому что со многими людьми покаяние происходит постоянно в течение их жизни. Даже с не очень верующими: они могут всю свою жизнь сожалеть о каких-то своих поступках, о каких-то своих словах. И даже если они ни разу не были на исповеди как на церковном таинстве, это не может не быть принято Богом как внутренний плач о самих себе, как раскаяние
.— Как тогда говорить с посторонними людьми, которые потеряли близких?
— Никак. Я не знаю, я молчу с чужими людьми. Что тут скажешь? Все, что ни скажешь, будет ложь, вроде «Мне так жаль». Если ты можешь сопереживать, то сопереживай. Тогда просто можно человека коснуться, вот и все. И вздохнуть рядом с ним. Если нечего сказать, лучше не говорить.
источник правмир.ру и книга архимандрита Рафаила (Карелина) "Умение умирать или искусство жить", Москва 2004 г.
публикация и подбор материала Анна Ушацкая
